Беседа с Неджетом Сакаоглу о Первой мировой войне в Амасре

От кого и с каких пор вы слышите о мобилизациях, истощивших человеческие ресурсы Анатолии?

Что сегодня означает слово «мобилизация»?

На самом деле перед этим словом нужно поставить другое: «джихад». Это была джихад-мобилизация — тотальная война, призыв всей нации сплотиться, потому что перед нами стоит великий враг, даже «враг веры», «враждебные вере государства». Против них объявлялся джихад. Народ — со всем, что у него есть, молодые и старые, женщины и мужчины — должен был либо идти на войну, либо мобилизовать все свои возможности на её поддержку. Seferberlik (мобилизация) — полуарабское, полуперсидское слово, означающее «отдать всё, что есть».

В нашей недавней истории, за последние 150 лет, было три такие мобилизации.

Первая — это Русско-турецкая война 1877–1878 годов, которую народ называл «Великой мобилизацией». Её общее название — Война 93-го года, потому что она соответствует 1293 году по хиджринскому календарю. Старшие всегда называли её «Войной 93-го года», «Великой мобилизацией» или «Армянским выступлением». Потому что это были первые крупные армянские восстания в Анатолии.

Об этом есть интересный рассказ. По словам иностранного путешественника — кажется, Бёрнаби, английского офицера, путешествовавшего по Анатолии в те годы, — «по мере приближения русских к Эрзуруму армяне там говорили: “Да здравствует Османский султанат, мы свободны под его знаменем; только бы русские нас не взяли, а то пропадём”. Зато когда я попал во внутреннюю Анатолию и поговорил с армянскими крестьянами и горожанами, все они говорили: “Пусть придут русские и помогут нам создать Армению”».

То есть взгляды восточного армянского населения и армян в глубине Анатолии были совершенно разными и не совпадали. Этот рассказ принадлежит Фреду Бёрнаби. Его книга «По Анатолии верхом» дважды издавалась на турецком языке. Вот почему народ Анатолии называл Войну 93-го года ещё и Армянским выступлением. Именно так я слышал от старших.

Вторая мобилизация — это известная нам Мировая война 1914–1918 годов. В устной истории некоторые называли её Аламан Харби (Германской войной), поскольку именно немцы считались её зачинщиками. Это было движение против колониальных держав. Германская нация, высокоиндустриализированная и особенно развитая в военной промышленности, бросала вызов миру. Она привлекла итальянцев. И вовлекла в войну османов. В то время у нас были паши и командиры, очень восхищавшиеся Германией, прежде всего — Энвер-паша. Он ею глубоко восхищался. Возможно, он надеялся принести ту же дисциплину и тот же прогресс в Османскую империю. Он был молодым офицером с добрыми намерениями.

Люди обычно называли это просто «мобилизацией». Предыдущую войну они называли «Великой мобилизацией», а эту — просто «мобилизацией». Это была вторая мобилизация. Термин «Первая мировая война» появился позже — уже после Второй мировой.

Затем была третья мобилизация, начавшаяся в 1939 году — в год моего рождения — и продолжавшаяся до 1946 года, до года, когда я пошёл в начальную школу.

Большинство военных воспоминаний, которые я слышал, были связаны со Второй мировой войной. Тогда я был ребёнком. У нас дома было радио. Иногда приходили газеты. Отец и другие старшие постоянно обсуждали войну с соседями на базарной площади. Торговцы, у которых не было работы, собирались вместе, пока другие трудились. На базаре бродило немало праздных людей. Они тоже присоединялись — в воображении командовали войной, заканчивали её, выходили победителями. Конечно, всё это было фантазией. Такие разговоры шли постоянно.

Поколение моего отца и деда — то есть отцы моих родителей — были детьми Войны 93-го года. Они родились около 1867 года. Мои же отец и мать были детьми Германской войны, то есть Первой мировой. Так что они знали всё это из первых уст. Оба были грамотными людьми. Их образование было примерно равно начальной школе вместе с рюштие.

Как я уже сказал, мы слушали радио, читали газеты. Кое-что знали. Во время Второй мировой войны я тоже был ребёнком. Так что можно сказать: дед, отец и сын — три поколения — стали детскими свидетелями трёх войн, сами того не осознавая.

К сожалению, у нас есть поговорка «Узнай новость от ребёнка», но нет поговорки «Узнай о войне от ребёнка». Что ребёнок знает о войне? Приведу пример. Во время Второй мировой войны я постоянно слышал по радио имя Гитлер. В детстве я думал, что «Гитлер» — это что-то вроде множественного числа от bitleri (вшей) по-турецки — что-то многочисленное и роящееся. Так устроен детский ум, и я даже не чувствовал потребности спросить, что это значит.

Все три войны и три периода нанесли неизмеримый ущерб турецкому народу. И этот ущерб так и не был по-настоящему описан. Сравнения до сих пор не сделаны. По моему мнению, худшей из них была вторая мобилизация — Первая мировая война, или Германская война. История до сих пор не написала о разрушениях, которые она нанесла Турции, и впредь это будет сделать непросто.

Сегодня живых свидетелей, тем более вступивших в этот век, осталось очень мало…

От первой (Войны 93-го года) не осталось вообще никого.

Думали ли вы о том, чтобы записать эти воспоминания в книгу?

Нет. Возможно, когда-нибудь мы сможем написать воспоминания и то, что слышали, но истории войн уже написаны в изобилии. По моему мнению, сейчас нужно писать не саму историю войн, а разрушения, которые войны наносят странам и обществам.

Для этого интервью я обратился к двум источникам. Один из них — статья о Первой мировой войне в Турецкой энциклопедии. Она занимает около двадцати страниц, с картами, схемами и несколькими фотографиями. Довольно обширный раздел. Имя автора не указано.

Очевидно, что она написана с военной точки зрения. Это сразу чувствуется. Говорится только о войне: численность войск, типы оружия, фронты, укрепления, кампании — Кут, Суэцкая кампания, Галлиполи, Кавказский фронт и все семь фронтов в целом.

Но нет ни слова о том, что происходило в тылу. Ни деревень, ни городов, ни семей, ни нехватки, ни голода, ни болезней, ни разрушений, пережитых простыми людьми.

По моему убеждению, настоящая история Первой мировой войны — её послание миру — заключается в том, что происходило с людскими массами, оставшимися в городах, посёлках и сёлах. Дороги стали небезопасны. С войной пришёл великий голод, потому что все имевшиеся продовольственные запасы отправлялись на фронты. Были мобилизованы сотни тысяч мужчин.

Знаете ли вы, что Первая мировая война затронула тридцать три призывных класса? В военной терминологии каждый год рождения составлял один «класс». Мужчины, рождённые с 1860 по 1901 год — тридцать три поколения — были поставлены под ружьё.

Старики говорили, что видели на фронте деда и внука вместе. Человек мог быть призван в тридцать пять лет, рано женившись, а его сын, тоже рано женившись. Такое бывало в Анатолии. Возможно, старший пошёл добровольцем или был призван поздно — не знаю, — но говорили: «Я видел деда и внука вместе» или «Я видел людей с совершенно седыми бородами рядом с мальчишками, у которых едва пробивались усы».

Конечно, в таких рассказах есть преувеличения и слухи. Многое зависит от чувства меры рассказчика.

А что происходило тем временем в городах и сёлах?

Вот что меня действительно интересует.

Занимаясь историей Дивриги, я нашёл некоторые письменные источники из района Сиваса. Но важнее всего — я слушал людей, серьёзных людей, говоривших осторожно и дававших надёжные сведения.

Например, я однажды слушал отставного подполковника, который во время войны преследовал разбойников в чине лейтенанта. Он рассказал мне анекдот, которого я никогда не забуду.

Им удалось поймать банду, контролировавшую горный перевал. В те времена наручников не было. Пленных привязывали либо к себе, либо друг к другу за ноги. Тюрем тоже почти не было. «Мы не знали, где их держать», — говорил он. — «Отводили в рощи, ставили над ними жандармов. Они всё равно голодали и были слишком слабы, чтобы бежать».

Он рассказывал, что однажды спросил главаря банды:

«Вы грабите дороги, убиваете женщин, детей, молодых и старых ради нескольких монет. Путники почти ничего не имеют при себе. Разве это не грех? Разве вы не боитесь Бога?»

Разбойник вытащил из-за пояса кусок хлеба, бросил его на землю и сказал:

«Вот Бог, лейтенант».

Потом наступил на него.

«Вот Бог».

То есть мы поклоняемся хлебу. Хлеба нет. Вот чему мы поклоняемся. Поэтому ваши рассуждения о страхе Божьем для нас ничего не значат. Мы голодаем.

У горожан хоть какая-то еда была. У крестьян — несколько кур, яйца, корова. Эти разбойники — дезертиры. Как только солдат дезертировал, он становился вне закона. Ему было некуда идти. Домой он не мог вернуться — сразу бы поймали.

Отец однажды рассказал мне об ужасной сцене. Он родился в 1905 году, так что во время войны ему было лет двенадцать-тринадцать — достаточно взрослый, чтобы всё понимать, и немного образованный.

Однажды прошёл слух, что двух дезертиров расстреляют за Большой мечетью. Из любопытства люди собрались на соседних склонах смотреть.

За мечетью поставили стол. За ним сидели муфтий, судья и майор, возглавлявший военный отдел в Дивриги. Стояли писари и жандармы. Мы были слишком далеко, чтобы слышать ясно.

По всей видимости, судья попросил у муфтия фетву, и муфтий объявил, что наказание за дезертирство в военное время — расстрел. Судья вынес приговор, и командир должен был его исполнить.

До казни мужчинам дали лопаты и приказали рыть себе могилы. Они стояли рядом с ними, ожидая расстрела.

По словам отца, после того как первый был застрелен и упал в могилу, муфтий вдруг закричал:

«Стоп!»

Затем поднялся и громко объявил, чтобы все слышали:

«Его смерть послужила достаточным уроком. Не будем губить ещё одного солдата. Немедленно отправьте этого человека на фронт — в самое горячее место. Возможно, он погибнет там мученической смертью и в этом мире искупит грех дезертирства».

И второй был помилован.

Отец говорил, что знал обоих лично. «Это были наши старшие братья», — говорил он. — «Люди нашего города».

Это была сцена из Мировой войны.

Все эти истории исчезли вместе с теми, кто их пережил. Их никто не записал. Бесчисленные события сгинули. История стирает быстро. Если не записывать, они исчезают навсегда.

Страхи и переживания солдат, простых людей…

Ещё одну историю я слышал от матери. Она сама тогда была ребёнком.

Сын соседей дезертировал с фронта. Каким-то образом, в самый разгар зимы, ему удалось добраться пешком — то ли из Кута, то ли с Кавказского фронта — до Дивриги.

Поздней ночью, в леденящий холод, он закричал на улице:

«Мать!»

Женщина открыла окно.

«Кто ты?» — спросила она.

«Мать, это я. Твой сын».

«У меня нет сына», — ответила она. — «Мой сын на войне».

И закрыла окно.

Мужчина снова стучал, снова звал. Но мать молчала. В конце концов он ушёл. Что с ним стало, никто так и не узнал.

Я знал эту женщину в её старости — достойная дама с белыми волосами.

Нельзя просто сказать, что она была бессердечной. Если бы она впустила его, оба были бы погублены. Мальчика непременно поймали бы и расстреляли или снова отправили на фронт. Мать сама была бы наказана, возможно заперта в доме имама.

Знаете, что такое дом имама? Поскольку тюрем для женщин не было, женщин-задержанных держали под надзором в доме местного имама.

Женщина не могла рисковать.

Ещё одна женщина, которую я знал, была, в известном смысле, живым пережитком мобилизации.

Около 1915 года она была молодой красавицей. Влюбилась в сына соседа; в конце концов они поженились. Но уже через три-четыре месяца мужа призвали. Он не вернулся. Через два года пришло известие о его гибели.

Она говорила:

«Что мне оставалось делать? Я была молода, и говорили, что я красива».

Иногда она смеялась во время рассказа, иногда плакала. Я никогда больше не видел человека, который рассказывал бы истории одновременно смеясь и плача.

Люди говорили ей:

«Ты не можешь жить одна в своём доме с такой внешностью. Твоя репутация будет погублена. За тобой будут ухаживать мужчины. Тебе лучше снова выйти замуж».

«Я не хотела», — говорила она, — «но у меня не было выбора».

Её выдали за мужчину, годившегося ей в отцы, вдовца с детьми.

Потом однажды вернулся её первый муж.

Он не умер.

К тому времени у неё уже были дети от второго брака.

«Я не могла ни развестись, ни уйти», — говорила она. — «Хуже всего было то, что дом второго мужа, дом первого мужа и дом моих родителей находились в одном квартале. Стыд за предательство этого человека я несла всю жизнь».

И начинала плакать.

Вот настоящие драмы войны.

Мы пишем бесконечно об Энвер-паше, но почему мы никогда не написали историй этой женщины или того солдата, стоявшего у двери матери?

Беседу вёл Хюсейин Чобан